Песнь Песней 5:1

Открой глаза и посмотри, что здесь происходит: жених отвечает. В предыдущем стихе (4:16) невеста молилась, чтобы ветер пробудил сад её любви и жених вошёл и вкусил его плодов. И вот — ответ приходит мгновенно: «Пришёл я в сад мой». Это не отсрочка, не испытание, а немедленное, радостное «да» на её приглашение Tyndale.

Заметь глаголы, идущие один за другим, как перечень насыщения: пришёл, набрал, поел, напился. Это язык полноты, а не голода. Сад — это она сама, невеста; «мирра», «соты», «мёд», «вино», «молоко» — образы её тела, её любви, всего, чем она одарила его. Он называет её «сестра моя, невеста» — странное на слух сочетание, но в древней поэзии оно означало предельную близость: ту, что роднее родни, и одновременно — жену.

А потом происходит нечто, что легко проскочить глазами: голос меняется. Последняя фраза — «Ешьте, друзья, пейте и насыщайтесь, возлюбленные!» — обращена уже не к невесте, а к кому-то третьему. Кто это говорит? Сам жених, приглашающий друзей разделить радость свадебного пира? Хор, комментирующий действие со стороны? Текст не уточняет, и здесь начинаются споры.

Главный же спор — древнее и глубже этого: одни читают всю Песнь Песней буквально, как гимн супружеской любви, телесной и благословенной Богом без всякого стыда Tyndale. Другие, с давних времён — Ориген, позже многие христианские толкователи вроде Гилла и Джеймисона-Фоссета-Брауна — читают её как аллегорию любви Христа к Церкви, где мирра означает помазание Духом, а мёд и молоко — истинную человеческую природу Спасителя Jamieson-Fausset-Brown. Эта книга стоит в самом сердце Писания как редчайший голос: восторг, не стыдящийся тела.

Песнь Песней традиционно приписывается Соломону (X век до н. э.), хотя многие современные исследователи датируют окончательную форму текста позже, вплоть до персидского или даже эллинистического периода — точную дату установить невозможно, и это нормально: важнее понять, каким был мир, в котором эта поэзия звучала.

Это свадебная и любовная лирика древнего Израиля, написанная в жанре, знакомом всему древнему Ближнему Востоку: у египтян и месопотамцев тоже сохранились любовные песни с образами садов, ароматов, плодов и пиров как метафор любви и тела возлюбленной. Сад с оградой (само еврейское слово gan означает огороженное, защищённое место) Strong's был у древних символом драгоценного, охраняемого, культивируемого пространства — не дикой природы, а места, куда допускают только своих.

Свадьбы в древнем Израиле длились по несколько дней и сопровождались пирами — недаром здесь звучат «друзья» и призыв есть и пить допьяна от радости. Мёд был главным подсластителем той эпохи (сахар ещё не знали), а мёд из сот — деликатесом более ценным, чем разлитый жидкий мёд. Вино и молоко в паре — образ изобилия и праздника, а не бедности.

В религиозном контексте книга долго вызывала споры: стоит ли включать в священный канон текст, где ни разу не упоминается имя Бога напрямую, но который так откровенно говорит о теле, желании и наслаждении? И иудейская, и христианская традиции в итоге признали книгу канонической именно потому, что увидели в человеческой любви отблеск любви завета — между Богом и Его народом, а позже — между Христом и Церковью.

Слово גַּן (gan, H1588) — «сад» — происходит от корня, означающего «огораживать» Strong's. Это не поле и не пустыня, а защищённое, возделанное место — намёк на то, что близость между мужем и женой не публична, а укрыта, драгоценна, огорожена от чужих глаз.

כַּלָּה (kallâh, H3618) — «невеста» — по своему корню связано со словом «совершенство, полнота» Strong's. Не просто «жена», а та, кто доведена до завершённости через союз.

מֹר (môr, H4753) — «мирра» — смола, известная своей горечью (тот же корень, что и «горький») Strong's, но при этом драгоценнейшее благовоние древнего мира — вспомни дары волхвов. Горечь и драгоценность соединены в одном слове — точная картина зрелой, недешёвой любви.

Пара יַעַר (yaʻar, H3293) и דְּבַשׁ (dᵉbash, H1706) — «мёд из сот» и просто «мёд» — здесь названы отдельно, потому что первое означает мёд прямо из улья в дереве, ещё в сотах, а второе — уже собранный, жидкий Strong's. Это подчёркивает: тут не абстрактная сладость, а нечто самое свежее, самое непосредственное.

Наконец, глагол שָׁתָה (shâthâh, H8354) — «пить» — используется здесь не про глоток, а про насыщение допьяна Strong's, что напрямую отзывается в финальном призыве «пейте и насыщайтесь». Это язык не сдержанности, а избытка.

Здесь нужно быть честным: сам текст Песни Песней — это поэзия о муже и жене, и первое, прямое её значение — благословение телесной любви в браке Tyndale. Но христианская традиция веками слышала здесь и второй, более тихий отзвук — потому что вся Библия говорит одним языком о завете-браке между Богом и Его народом.

Сад, куда входит жених, чтобы вкусить плодов возлюбленной, невольно тянет мысль назад — к другому саду, Эдему, где Бог ходил среди людей в прохладе дня ( Бытие 3:8), и вперёд — к финалу всей истории, где сад снова становится местом встречи. В Откровении 22:17 звучит почти зеркальное эхо этого стиха: «И Дух и невеста говорят: прииди!...Жаждущий пусть приходит». Там, где здесь жених откликается на призыв невесты и приходит в сад, там Церковь-невеста зовёт своего Жениха прийти — история идёт полным кругом.

Иисус называет Себя женихом ( Матфея 9:15), а Иоанн Креститель — «другом жениха», радующимся, слыша его голос ( Иоанна 3:29) — тот самый образ «друзей», которых зовут разделить пир радости в конце нашего стиха. Мирра, которую жених «набирает» здесь с наслаждением, у волхвов при рождении Христа и у Никодима при Его погребении ( Иоанна 19:39) становится символом Его пути — от колыбели до гроба, отданного ради невесты Jamieson-Fausset-Brown.

Это не жёсткое пророчество, которое Иисус буквально «исполняет» — это, скорее, отдалённая, но настоящая мелодия: земной брак, воспетый здесь во всей его радости, сам оказывается тенью того союза, ради которого Христос отдал Себя ( Ефесянам 5:31-32). Не приземляй этот стих до одной лишь аллегории — но и не лишай его этого более глубокого эха.

Прочитай этот стих ещё раз медленно и заметь: здесь нет ни капли стыда. Жених приходит, вкушает, насыщается — и всё это названо хорошим, желанным, достойным приглашения других разделить радость. Если ты вырос с мыслью, что тело, желание, наслаждение — это что-то, о чём Богу неловко говорить, этот стих переворачивает эту мысль с ног на голову прямо в середине священной книги.

Но здесь есть и цена, о которой стоит подумать честно. Если ты женат — этот стих спрашивает тебя: относишься ли ты к близости с супругом как к дару, который стоит беречь и лелеять, как огороженный сад, а не как к чему-то само собой разумеющемуся или, наоборот, постыдному? Если ты не женат — этот стих не даёт тебе разрешения на что попало; он говорит о саде, который «огорожен», о близости внутри завета, а не вне его. Это неудобная граница в мире, где почти всё говорит: бери, что хочешь, когда хочешь.

А если слышать здесь и второе эхо — Бога, зовущего тебя к близости с Собой, — тогда вопрос ещё острее: приходишь ли ты к Нему, чтобы «насытиться», или держишь Его на расстоянии, боясь, что близость с Ним потребует слишком многого? Он зовёт тебя не к скудному пайку, а к пиру. Цена — отложить страх и подозрение, что за такой радостью скрывается подвох, и просто прийти есть и пить.

• Господи, научи меня не стыдиться тех даров, которые Ты Сам назвал хорошими, — включая тело, близость, радость.
• Если я женат/замужем — помоги мне беречь этот союз как огороженный сад, а не как что-то само собой разумеющееся.
• Прости меня за то, что я иногда держу Тебя на расстоянии, будто близость с Тобой — угроза, а не пир.
• Дух Святой, отзовись во мне так же живо, как жених отозвался на призыв невесты — без промедления.
• Научи меня радоваться вместе с другими, а не в одиночку, когда я вижу Твою доброту в чьей-то жизни.

• Есть ли области моей жизни — тело, отношения, желания, — где я живу либо со стыдом, либо без всяких границ, вместо здоровой середины, которую показывает этот стих?
• Если бы Бог сегодня позвал меня «есть и пить допьяна» от близости с Ним, что бы во мне сопротивлялось этому приглашению?
• Отношусь ли я к своему браку (или к будущему браку) как к «огороженному саду» — драгоценному и защищённому — или как к чему-то само собой разумеющемуся?
• Кого я мог бы позвать разделить со мной радость, которую Бог мне дал, вместо того чтобы хранить её только для себя?
• Что во мне откликается моментально, «без промедления», на зов Бога — а что медлит, тянет, откладывает?