Иов 30:10

Смотри, что здесь происходит: Иов — человек, который когда-то был первым в городе, к которому старейшины вставали и уступали место — теперь описывает, как на него плюют в лицо. Буквально. Не в переносном смысле «меня презирают», а конкретно: люди, которые раньше боялись подойти к нему, теперь стоят рядом и харкают ему в лицо, и даже не стесняются этого делать.

В стихе три ступени падения, и они идут по нарастающей. Сначала — «гнушаются» (внутреннее чувство отвращения). Потом — «удаляются» (это отвращение выражается физически, дистанцией: они отходят подальше). А потом — последняя, самая жестокая ступень: они подходят вплотную и плюют ему в лицо. То есть путь идёт от чувства к действию, от дистанции — к прямому оскорблению. Это не случайные хулиганы с улицы — судя по контексту всей главы (стихи 1-8), это дети тех самых бедняков и изгоев, которых Иов раньше кормил и защищал Matthew Henry. То есть унижение исходит от людей ниже его по положению, что для древнего восточного человека было особенно оскорбительным — как будто мир перевернулся вверх дном.

Легко проскочить мимо одной детали: это уже второй раз, когда Иов говорит об «гнушении» им — в 19:19 он говорил, что от него отвернулись его самые близкие друзья. Здесь — низшие слои общества. То есть круг унижения расширился на всех: от самых близких до самых далёких.

Это место в 30-й главе — часть большого контраста: глава 29 — «как было», глава 30 — «как стало теперь» Matthew Henry. Христиане не особо спорят о смысле самого стиха — здесь скорее вопрос, как читать книгу Иова в целом: как богословский трактат о страдании невинного или как драму, ведущую к встрече с Богом лицом к лицу в конце.

Книга Иова стоит немного особняком от остальной Библии — она не привязана к конкретным событиям израильской истории, к именам царей или к датам исхода. Иов, судя по всему, жил где-то в патриархальную эпоху, примерно во времена Авраама (около 2000-1800 лет до н.э.) — у него нет упоминания закона Моисея, священства, храма, он сам приносит жертвы за свою семью, как глава рода. Кто написал книгу и когда — это одна из самых открытых загадок Ветхого Завета: одни учёные датируют её очень древней, другие считают, что она была записана значительно позже, во времена вавилонского плена (586 год до н.э. и после), когда народу Израиля как раз нужно было осмыслить, почему невинные страдают.

Плевок в лицо в этом мире был не просто грубостью — это был официальный, узаконенный знак крайнего презрения. В законе Моисея (уже после Иова, но отражающий ту же культуру) есть прямое правило: если мужчина отказывался жениться на вдове брата ради продолжения его рода, вдова могла публично плюнуть ему в лицо перед старейшинами — это был ритуал позора. А если отец плюнул бы дочери в лицо — она должна была семь дней сидеть в стыде вне лагеря. То есть это был жест, который общество признавало как крайнюю форму унижения, почти юридический приговор «ты ничтожество».

Иов был некогда самым уважаемым человеком на востоке — землевладельцем, судьёй у городских ворот, отцом для бедных и вдов. И вот те самые изгои, которых он раньше кормил и защищал, теперь стоят рядом с ним, больным и потерявшим всё, и открыто плюют ему в лицо. Для восточного общества, где честь и позор были важнее почти всего остального, это было падение не просто личное, а социальное уничтожение.

Три глагола в стихе выстроены как лестница вниз, и в еврейском тексте это видно ещё яснее, чем в переводе Strong's.

תַּעָב (taʻâb, H8581) — «гнушаться, испытывать моральное отвращение». Это не просто «не любить» — это внутреннее, почти телесное чувство брезгливости, как будто перед тобой что-то нечистое Strong's. То же самое слово Иов уже использовал в 19:19 о своих ближайших друзьях — теперь оно распространяется на всех.

רָחַק (râchaq, H7368) — «удаляться, отходить далеко». Корень означает «расширять расстояние» — буквально «делать себя далёким» Strong's. Это чувство отвращения из первого слова здесь превращается в физическое действие: они не просто чувствуют неприязнь, они голосуют ногами.

חָשַׂךְ (châsak, H2820) — «удерживаться, воздерживаться, сдерживать себя». В стихе оно стоит с отрицанием — «не удерживаются» Strong's. Это ключевое слово: оно говорит не о том, что они плюют, а о том, что они даже не пытаются сдержать себя от этого. То есть нет ни капли стыда или самоконтроля — они дают себе полную волю в презрении.

רֹק (rôq, H7536) — просто «слюна, плевок» Strong's — от корня «плевать». А פָּנִים (pânîym, H6440) — «лицо», причём слово всегда стоит во множественном числе в еврейском (как бы «поверхности лица»), и часто используется в значении «присутствие», «перед лицом кого-то» Strong's. То есть плевок направлен не просто на тело — а на самое личное, самое узнаваемое в человеке: его лицо, его присутствие, его личность.

Вот здесь линия прямая, и её невозможно не увидеть. Пророк Исаия за сотни лет до распятия описывал страдающего Слугу Господня: «Я предал хребет Мой биющим и ланиты Мои поражающим; лица Моего не закрывал от поруганий и оплевания» ( Исаия 50:6). А потом, в Евангелии от Матфея, мы читаем буквальное исполнение этого: после суда синедриона «плевали Ему в лицо и заушали Его» ( Матфея 26:67), и позже римские солдаты снова «плевали на Него» ( Матфея 27:30).

Иов здесь — не пророчество в узком смысле, а картина, эхо, которое находит своё окончательное звучание в Христе John Gill. Иов был невинным человеком, которого унизили те, кто должен был бы ему быть благодарен — те же бедняки, которых он кормил. Иисус — единственный по-настоящему невинный человек в истории — был унижен теми, кого Он пришёл спасти: собственным народом, собственными религиозными лидерами, толпой, которая ещё недавно кричала Ему «осанна». Разница принципиальная: Иов не понимал, за что страдает, и требовал у Бога ответа. Иисус знал точно, за что страдает — за грехи именно тех людей, которые в Него плевали — и не открыл уста Свои.

Это стоит держать в голове: когда тебе плюют в лицо в переносном или буквальном смысле — за твою веру, за твою честность, за то добро, которое ты когда-то сделал людям, — ты не первый и не последний. Бог Сам, во плоти, прошёл через это лицом к лицу, и не отвернулся Jamieson-Fausset-Brown. Крест — это точка, где презрение мира встретилось с любовью Бога, и любовь не отступила.

Тебе, наверное, знакомо не буквальное плевание в лицо — но то же чувство: когда люди, которых ты когда-то поддерживал, отворачиваются от тебя именно в тот момент, когда тебе больнее всего. Когда доброе, что ты сделал, забывают, а слабость, в которую ты впал, вспоминают при каждом случае. Это унижение бьёт по самому больному месту — по чувству, что ты был кем-то, а теперь стал никем.

Вот что этот стих не позволяет тебе сделать: он не позволяет тебе спрятать эту боль под благочестивой улыбкой. Иов не говорит «ну, Бог всё управит, не буду обращать внимания». Он называет вещи своими именами — гадко, унизительно, больно. И Библия не осуждает его за это. Есть честность перед Богом, которая важнее вежливости перед людьми.

Но вот цена, которую этот стих требует от тебя: если ты хочешь быть рядом с Христом, тебе придётся признать, что путь чести в этом мире — не гарантированный путь для верного человека. Иов был праведен — и всё равно его унизили. Христос был безгрешен — и всё равно на Него плевали. Если ты идёшь за Ним, не жди, что мир вознаградит тебя аплодисментами за верность. Иногда награда — это плевок в лицо от тех, кому ты помогал.

И ещё одно, более тонкое: спроси себя честно — не был ли ты сам когда-то тем, кто отходил подальше от страдающего, потому что его боль была неудобной? Отвращение легко течёт в обе стороны.

• Господи, когда меня отвергают те, кому я когда-то помогал, дай мне не озлобиться, а честно принести это к Тебе, как принёс Иов.
• Научи меня видеть в лице отверженного и униженного человека — лицо Твоего Сына, Который был отвергнут первым.
• Прости мне те случаи, когда я сам отходил подальше от чьей-то боли, потому что она была мне неудобна.
• Дай мне мужество не искать чести и уважения людей как основания моей жизни, а искать Тебя одного.
• Когда мир презирает меня за верность Тебе, укрепи меня помнить, что Ты Сам прошёл этот путь до конца.

• Было ли в моей жизни время, когда люди, которым я помогал, отвернулись от меня именно тогда, когда мне это было больнее всего? Что я сделал с этой болью?
• Не ищу ли я одобрения людей больше, чем одобрения Бога — и что случится с моей верой, если это одобрение исчезнет?
• Кого я сейчас, возможно, обхожу стороной, потому что его страдание меня смущает или пугает?
• Могу ли я быть настолько же честен с Богом о своей боли, насколько честен был Иов, — без прикрас и «правильных» слов?
• Когда я вижу образ Христа, плюнутого в лицо, — меняет ли это то, как я смотрю на собственное унижение?