Неемия 1:6

Смотри, что здесь происходит: Неемия — виночерпий персидского царя, человек с высоким постом при дворе — стоит (точнее, сидит на посту, но душой падает ниц) и просит Бога об одном: пусть Он не отворачивается. «Да будут уши Твои внимательны и очи Твои отверсты» — это не поэтическая красивость, это конкретная просьба: услышь и посмотри, не проходи мимо. Дальше он говорит, что молится «день и ночь» — то есть это не разовый порыв после плохих новостей о разрушенных стенах Иерусалима, а уже устоявшаяся, длящаяся практика Matthew Henry.

Но самое важное — и то, что легко проскочить — это последняя часть стиха: «исповедуюсь во грехах сынов Израилевых... и я, и дом отца моего». Неемия не начинает с «они согрешили, а я тут ни при чём». Он лично, персонально, включает себя в число виновных, хотя, скорее всего, родился уже в изгнании и лично город не разрушал Tyndale. Это молитва человека, который отказывается от роли невинного наблюдателя.

Место в большой истории книги: это самый первый эпизод Неемии — до всякого действия, до разговора с царём, до восстановления стен. Всё великое дело этой книги вырастает не из политики, а из этой ночной молитвы Matthew Henry. Здесь нет богословского спора между традициями — все согласны, что это образец покаянной молитвы, — но стоит заметить: Неемия не просто извиняется за грехи предков, он берёт на себя долю ответственности за грех всего народа как единого тела, что современному индивидуалистическому уху звучит непривычно.

Книгу Неемии написал (или составил из личных записок) сам Неемия, примерно в середине V века до н.э. — около 445 года до Р.Х. Действие происходит в месяце кислев (конец ноября — начало декабря) в городе Сузы, зимней столице персидских царей на территории нынешнего Ирана Jamieson-Fausset-Brown. Неемия — не пророк и не священник, а виночерпий царя Артаксеркса: человек, который лично пробует вино перед тем, как подать его царю, то есть человек, которому царь доверяет свою жизнь. Это высокий, привилегированный пост.

За сто с лишним лет до этого, в 586 году до н.э., вавилонский царь Навуходоносор разрушил Иерусалим и увёл выживших в плен в Вавилон. Позже персы, завоевавшие Вавилон, разрешили евреям вернуться — и часть народа вернулась, восстановила храм. Но к моменту, когда происходит наш стих, прошло уже почти сто лет после первого возвращения, а стены Иерусалима всё ещё лежали в руинах, ворота были сожжены. Брат Неемии Ханани и другие люди пришли из Иудеи и рассказали ему об этом позорном, беззащитном состоянии города ( Неемия 1:1-3). Город без стен на древнем Ближнем Востоке — это город без будущего: любой сосед, любой отряд мог войти и разграбить его в любую ночь.

Именно эта новость и разбивает Неемию. Он садится, плачет, постится «несколько дней» и молится — и наш стих 6 — это часть той самой развёрнутой молитвы ( Неемия 1:5-11), в которой он готовится не просто оплакать беду, а взять на себя ответственность и попросить у Бога права действовать.

Обрати внимание на пару, которую Неемия использует специально: אֹזֶן (ʼôzen, H241) — «ухо», и עַיִן (ʻayin, H5869) — «глаз». Он просит, чтобы ухо Бога было קַשָּׁב (qashshâb, H7183) — «внимательным, чутко слушающим», а глаз был פָּתַח (pâthach, H6605) — «широко открытым» Strong's. Это язык суда и присутствия: он не просит у Бога информации (Бог и так всё знает), он просит у Бога внимания, участия, включённости — как если бы просил родителя не отвернуться, пока ты говоришь что-то важное.

Слово, переведённое «молюсь» — פָּלַל (pâlal, H6419) — интересно тем, что его корневое значение связано с «судить, оценивать»; молитва здесь — это не просто разговор, а стояние перед судьёй и заступничество за подсудимого Strong's. А существительное תְּפִלָּה (tᵉphillâh, H8605), «молитва», происходит от того же корня.

И ключевое слово для покаяния здесь — не отдельный глагол в этом стихе, но заметь фразу «согрешили — и я и дом отца моего»: Неемия называет себя עֶבֶד (ʻebed, H5650) — «раб» Бога, тем же словом, каким называет весь народ, «сынов Израилевых, рабов Твоих» — בֵּן (bên, H1121) יִשְׂרָאֵל (Yisrâʼêl, H3478) Strong's. Он не выделяет себя из народа особым, привилегированным словом — он один из «рабов», как и все.

Наконец, «день и ночь» — יוֹמָם (yôwmâm, H3119) и לַיִל (layil, H3915) — подчёркивает непрерывность: это не вспышка эмоций, а постоянная, устойчивая практика Strong's.

Здесь ты видишь тень, которая станет ясной только во Христе. Неемия — человек с положением при дворе, который добровольно отождествляет себя с грешным, униженным народом, хотя сам лично мог бы сказать: «я не разрушал эти стены, я не при чём». Он берёт вину народа на себя как свою собственную и встаёт перед Богом с этой виной как ходатай — почти как Даниил делал это раньше него ( Даниил 9:4, Даниил 9:20).

Это — набросок того, что Иисус сделает совершенно и до конца. Он тоже занимает высокое положение — не при дворе персидского царя, а по правую руку Отца — и добровольно спускается, чтобы отождествить себя с грешным народом, не имея в себе никакой собственной вины ( 2 Коринфянам 5:21). Но там, где Неемия мог только исповедовать грех и просить милости, Христос понёс сам грех на кресте и заплатил за него. Неемия — ходатай, который просит; Иисус — Ходатай, который платит и заступается одновременно ( Евреям 7:25).

И есть ещё одна нить: Неемия просит, чтобы уши Бога были внимательны, а глаза открыты — тот же самый образ, что царь Соломон использовал при освящении храма ( 2 Паралипоменон 6:40). Неемия молится о том, чтобы Бог отнёсся к молитве народа так, как Он однажды обещал относиться к молитвам у Своего храма. Но в Иисусе тебе больше не нужно просить, чтобы Бог обратил внимание — Он Сам стал местом, где Бог и человек встречаются лицом к лицу ( Иоанна 1:14), и через Него твоя молитва не нуждается в мольбе «пожалуйста, услышь», потому что во Христе доступ уже открыт ( Ефесянам 3:12). А обещание 1 Иоанна 1:9 — «если исповедуем грехи наши, то Он простит» — это то самое обещание, о котором Неемия ещё только просил, а ты уже держишь в руках.

Спроси себя честно: когда ты в последний раз молился о грехе, который лично не совершал — но который есть часть твоей семьи, твоей церкви, твоего народа? Неемия не говорит: «они согрешили». Он говорит: «мы согрешили — и я, и дом отца моего» John Gill. Это неудобно. Гораздо проще молиться о чужих грехах, чем признать, что ты часть той же самой ткани, того же самого тела, которое давно прогнило.

Цена этого стиха — отказ от невиновности. Неемия был далеко от Иерусалима, в комфорте персидского дворца, с хорошей работой и, судя по всему, чистой личной репутацией. Он мог бы просто посочувствовать и вернуться к своим делам. Вместо этого он несколько дней постится, плачет и — что важнее всего — признаёт свою долю в вине, которую сам, вероятно, лично не совершал.

А ты? Есть ли в твоей жизни, в твоей семье, в твоей церкви разрушенная стена, о которой удобнее промолчать, чем взять на себя часть ответственности? Бог не просит тебя чувствовать вину за то, чего ты не делал. Он просит другого — увидеть, что ты не сторонний зритель истории своего народа, своей семьи, своей веры, а участник, и молиться так, как молится не судья, а тот, кто сам стоит в этом же списке нуждающихся в милости.

И ещё: обрати внимание, с какой настойчивостью он молится — день и ночь, не один раз. Настоящая забота о чём-то не выражается вспышкой чувств, а постоянством. Твоя молитва о том, что тебя действительно ранит, будет выглядеть так же — не разовым эмоциональным всплеском, а упрямым, повторяющимся приходом перед Богом.

• Господи, открой уши Твои и глаза Твои к моей молитве — не потому что я заслужил внимание, а потому что Ты обещал слышать.
• Прости мне желание видеть себя невиновным зрителем там, где я на самом деле участник — в семье, в церкви, в народе.
• Научи меня молиться не разово, а постоянно — день и ночь — о том, что действительно важно, а не только пока горит острая боль.
• Дай мне честность исповедовать не только чужие грехи, но и мои собственные, и грехи тех, к кому я принадлежу.
• Благодарю Тебя, что во Христе мне не нужно умолять Тебя обратить внимание — доступ к Тебе уже открыт.

• Есть ли грех — в семье, в церкви, в стране — который я привык осуждать со стороны, вместо того чтобы признать свою долю в нём?
• Моя молитва о наболевшем — это вспышка чувств после плохой новости, или постоянная, устойчивая практика, как у Неемии?
• Если бы Бог сегодня «открыл глаза» и посмотрел именно на моё сердце, что бы Он там увидел из того, что я предпочитаю не называть вслух?
• Кому в моей жизни я, как Неемия, мог бы искренне сказать: «мы согрешили», вместо «вы согрешили»?
• Что мешает мне поверить, что доступ к Богу через Христа уже открыт — и почему я иногда молюсь так, будто мне ещё нужно вымолить Его внимание?